Дэвид Барстоу: Журналистика − это не ракетостроение

Если бы ещё месяц назад кто-то спросил меня: возможно ли прогуляться по Чумбаровке с обладателем трёх Пулитцеров? Я бы сказала «нет», и была бы неправа. Дэвид Барстоу, мэтр журналистских расследований США из New York Times, приехал на семинар «Быть блогером — разбираться в медиа — иметь влияние» и посмотреть что-то русское и снежное. Он вёл расследования о пропаганде, коррупции и безопасности на стройках у себя в Штатах.

Дэвид Барстоу: Журналистика −  это не ракетостроение

Бывает, когда заканчивается один период в жизни, например, студенческий, и начинается другой ещё неопределенный и неизвестный, появляется чувство чего-то незавершённого. Хочется подвести какие-то итоги, ответить на очень важные конкретно сейчас вопросы, а после этого понять, что делать дальше. Именно в это время я встретила Дэвида, который расставил всё на свои места.

Самые важные слова в журналистике, которые я слышала. Да и не только в журналистике.

Как живёт хороший журналист: он несколько дней собирает информацию, несколько часов пишет, потом ещё несколько часов придумывает заголовок и обрабатывает фотографию. Ради чего все это? Чтобы кто-то прочитал за несколько секунд лид и подумал: и что? Как работать в этой профессии, оставаясь при этом журналистом, а не райтером?

− У меня не было момента профессионального выгорания, когда хочется всё бросить и уйти. Моя работа состоит в том, чтобы дать возможность людям понять, что происходит в мире, а используют ли они такую возможность, меня это не заботит. Я не могу заставить людей читать мои статьи. Также я не могу отвечать за то, что они думают, после того когда прочитали текст. Иногда они просто пожимают плечами, иногда они в гневе, могут испытать весь спектр эмоций. Но моя работа в том, чтобы сделать всё от меня зависящее, чтобы помочь человеку увидеть мир настоящим. И мне кажется, есть особая ценность, чтобы делать это. И делать это хорошо.

Иногда вещи, которые мы не можем увидеть, оказываются гораздо важнее.

Например, человек начинает думать иначе. Я сосредотачиваюсь на том, что если я правильно расскажу какую-то историю, то хотя бы один человек испытает озарение, когда прочитает мою статью и скажет: «Да я тебя понял! До этого я не знал, а вот сейчас понял!». Для меня уже это является достаточным основанием для того, чтобы работать и считать всё это нужным.

У меня есть глубокое убеждение, что если ты говоришь правду, то люди, читатели, лучше понимают ситуацию и могут принять более взвешенное решение. После каждого расследования, я думаю, что я подвинул читателей поближе к правде. Значит, я не зря прожил день.

Когда я был молодым, у меня был другой поход, я хотел изменить мир, я хотел написать, что правильно, что неправильно, добиться справедливости, накормить всех голодных. Это невозможно, но кое-что вполне реально.

Что это значит?Пожалуй, что журналисты выполняют свою работу, как и токари, пекари и дворники. Главное тебе самому знать, что ты говоришь правду, ты честен и изменишь своим текстом хотя бы одну жизнь. Не депрессуют же работники фабрики о том, что их галоши не купил Иван Иваныч, они просто делают свою работу.

− Стоп. А как же аудитория? О ней можно забыть?

− Я думаю о своих читателях. Я думаю о людях, которые всё время заняты, которые находятся постоянно в какой-то борьбе. Гадают о том, как и чем кормить детей, у них много счетов, которые надо платить, они устали, истощены, потому недостаточно спят. По жизни так и идут. Я думаю, как рассказать историю, чтобы она была интересна такому человеку. Уловить тихий момент в их жизни, может, у них минутка появилась, они залезли в телефон, они видят заголовок репортажа, им хочется на него кликнуть, они читают первые строчки. Я пытаюсь понять, как пробиться к ним, преодолев всю эту суету их жизни. Я думаю, как сделать, чтобы они прочитали мою статью.

Я хочу, чтобы читатель ощущал себя так, как если бы он ел самый потрясающий стэйк.
Дэвид Барстоу: Журналистика − это не ракетостроение

Вот он съел первый кусочек, и всё...Невозможно оторваться. Я пытаюсь делать так, чтобы мой репортаж был похож на такой стейк, потому что никто не захочет есть тарелку холодной варёной капусты.

Это такая огромная работа, чтобы занятые люди открыли твою историю и поняли: «О боже, я должен ее прочитать».

Многие журналисты, да и все-все-все люди сталкиваются с такой проблемой: вы делаете очень много текстов (или чего-то другого), но они как-то не нравятся, нет той идеальной истории, которую так хочется написать. Вы всё делаете и делаете, но думаете, что не двигаетесь с места. Как себя мотивировать на написание идеальной истории?

− Я уже работаю больше, чем 30 лет, и я хочу быть чуть лучше с каждой статьёй, с каждой историей. Когда я перечитываю свои первые репортажи, мне так неудобно, мне так неловко.

Знаете, бывают конкурсы на самое худшее писательское творение, мне кажется, я бы их победил. ОМГ! Я сделал худший репортаж в мире.

Раньше над моим компьютером висел лид моей первой статьи, который был такой плохой. Глупо даже об этом говорить! Я описывал поезд. Я описывал его чёрную окантовку. На самом деле, ужасно. Но я работал и старался, чтобы развивались моя письменная речь, репортерские навыки, также старался стать более хорошим интервьюером. Я понял, что нужно найти способ получать удовольствие от поиска идеальной фразы, нужно за это платить своим временем. Вам придётся работать над этим долгие часы. И тут я осознал, насколько я продвинулся, сколько сил заняла эта дорога.

Я до сих пор пытаюсь все кусочки уложить в одну картину и приниматься за более сложные темы, истории. Я до сих пор надеюсь, что когда-нибудь напишу свою идеальную историю. Не знаю, доберусь ли я когда-нибудь до этого момента.

Иногда я чувствую, особенно когда я работаю над большой историей, что это как рождение ребенка. И все мои истории, это как мои маленькие детки. Они выходят в мир, я не знаю, кем они станут, но я всеми ими горжусь.

В общем, я поборола неловкость и повесила на стену тот самый первый лид. Мне тоже очень стыдно, но только сейчас я поняла, как далеко продвинулась за эти четыре года журфака. С другой стороны, мне теперь стыдно сдавать редакторам отписки: хуже первого курса что ли?

− Я живу в провинциальном городе, где многие СМИ просто перепечатывают друг у друга тексты, пишут о заезженных темах. Скучно.

− Нет никаких оправданий, чтобы заниматься плохой журналистикой. Мне ужасно не нравится, когда журналисты оправдываются, когда говорят: «У нас и денег, и времени, и возможностей нет». Всегда можно найти способ.

Журналистика − это не ракетостроение, где нужно обладать специальными знаниями. Она состоит в том, что вы берёте интервью у людей, задаёте им вопросы, собираете факты, а потом показываете общественности эти факты. Многие журналисты в мире существуют за счёт правительственных субсидий. Это создает проблему, потому что журналисты начинают описывать мир так, как им платят. Это не журналистика, это пропаганда. Я видел, как журналисты работают в самых жестоких условиях. Когда нет денег, когда все против: политики против, иногда даже читатели, но всё равно они настойчиво ищут пути, чтобы донести до людей больше правды.

Дэвид Барстоу: Журналистика − это не ракетостроение

Это может сделать каждый человек. Например, в Америке есть проблема полицейской жесткости. Однажды люди достали телефоны и стали записывать все случаи нападения полицейских на афроамериканцев. Общественность поняла, что отчёты полицейских не соответствуют действительности.

− Журналисты подвержены самоанализу и анализу окружающей среды постоянно. Многие из них задают себе вопрос: «А объективен ли я?», «А нужен ли я здесь?», «Каким меня воспринимают собеседники или просто люди, которые идут по своим делам, и тут к ним похожу я...?».

− Это проблема, с которой сталкиваются журналисты всего мира. Если вы работаете журналистом, готовьтесь к тому, что вы особо много не зарабатываете, друзей не заводите. Всё сложно, включая вопрос, как опубликовать то, что вы сделали. Правда, с развитием сети ничего не стоит завести страницу на Facebook или аккаунт в Твиттере, и там вы можете публиковать.

Расследовательская журналистика — это очень тяжелая работа, работа одиночки, приводящая часто к обломам.

Вы стучитесь во многие двери, а потом приходите с пустыми руками. Я иду на работу с мыслью, что иду искать правду. Вы сами знаете, что сложно определить, что на самом деле произошло. Всегда сложно правильно ответить кто, что, где и как, зачем. Это всегда непростые вопросы.

Иногда я думаю, что люди, которые работают журналистами, должны идти на работу с огромным чувством скромности и ответственности. Вся моя жизнь, дело моей жизни, состоит в том, чтобы описать мир, что в нём происходит. Я не использую журналистику как канал для распространения своих идей.

− Как люди становятся журналистами?

− Я стал журналистом, потому что был Уотергейт. Это история, в которой журналисты сыграли решающую роль, чтобы показать, что делает президент Никсон. Был снят фильм «Вся президентская рать» про двух знаменитых журналиста из Washington post, вы знаете, наверно. Я в детстве его посмотрел и подумал: «Ух ты, вот такая история, когда два обычных журналиста, просто задавая вопросы, привлекли к ответственности самого влиятельного человека в мире, потому что он нарушал законы!». Это привело в итоге к отставке президента США. Это кино (и эта история) произвело на меня такое впечатление! И тогда мне показалось, что журналистика − это самое важное, чему можно себя посвятить и свою жизнь. Идея в том, что путём своей работы я могу наделить голосом тех, кто им не обладает, я могу сделать жизнь лучше, у тех, у кого она не очень хорошая, и сделать жизнь хуже, у кого она слишком хорошая.

Дэвид Барстоу: Журналистика − это не ракетостроение

Ещё я смотрел «Фрост и Никсон». В фильме хорошо показано напряжение в таком типе интервью, когда происходит поединок двух мужчин, которые лицом к лицу сейчас борются. Дэвид Фрост получает возможность задать тот самый вопрос президенту Никсону. И вы видите эту психологичекую борьбу. Кино показывает, каким образом Фрост заставляет Никсона произнести то, чего он не хотел говорить. И это определяет важность того, что нужно делать домашнюю работу, нужно хорошо готовиться к интервью.

− Что происходит с молодыми журналистами в New York Times?

− Редко кто из людей в возрасте 24-25 лет готов писать в New York Times. Я на коленях готов благодарить Бога, что я не пришёл сюда до 35 лет. К тому времени у меня было 15 лет на практику, чтобы я сделал ошибки, нашёл свой голос и научился справляться с давлением дедлайнов.

Такая страшная штука происходит. Когда ты новичок в New York Times, очень быстро все пытаются раскусить, чего ты стоишь, из чего ты сделан. В какой-то момент за два часа до дедлайна, если что-то крупное произошло, луч света концентрируется на вас.

Тут вам говорят: «Давай, 12 тысяч слов, через час. И чтобы красиво всё было!»

Я видел, когда молодые люди 24 лет, которые уже были редакторами разных газет, впадают в ступор, потому что в них ещё не вжилось: что я первое делаю, что второе. Это не стало их второй натурой. Так вот. Они впадают в ступор, начинают косячить. После этого больше их никто не видит и не слышит.

Дэвид Барстоу: Журналистика − это не ракетостроение

На заре карьеры я писал три репортажа в день. Освещал работу полиции, освещал работу судебной системы, в мэрии. Но мне всегда хотелось копнуть поглубже, и это неизбежно привело к тому, что я имел две работы. Днём я писал обычные репортажи, а ночью и по выходным я писал большие истории. Я не говорил своему начальству, пока я не смог сказать: «Вот, я обнаружил тут кое-что». И я им показывал то, над чем я поработал, и говорил, что мне нужна неделя, чтобы довести до конца. Так я проделывал 3-4 раза в год. К концу года у меня накапливалось сотни репортажей, которые не были мне дороги, но у меня было несколько, которыми я действительно гордился. Я достаточно рано в своей карьере понял, что редактору приходится делать ставку на своих журналистов. Мы как бы просим своих редакторов, сделать на нас ставку. Это азартная игра. Я пытался убедить своих редакторов, что на меня можно сделать крупную ставку. И стало понятно, что у меня круто получается исследовательский репортаж.

Журналистика, действительно, азартная игра: повезёт ли тебе сегодня с инфоповодом? Захотят ли с тобой говорить? Что будет завтра? И этот лид, который висит над моим столом, напоминает не только о росте за четыре года, но и о том, что нужно работать так, чтобы потом не было стыдно. Пример Дэвида Барстоу — это пример журналиста, который установил себе достаточно высокие моральные ориентиры и следует им уже 30 лет. Как-то он сказал: «В моей жизни не было такого, о чём мне будет стыдно рассказать маме». В журналистике всякое бывает, поэтому эти слова, как маяк, к которому я должна прийти через 30 лет.

1

Я думаю над тем, чтобы мою историю нельзя было оспорить. В каком ключе мне её показать, чтобы она стала очевидной? Тогда никто не сможет сказать, что я не должен был это писать. Это как говорить, что небо не голубое.

2

Даже если вы на 100% уверены в своих фактах, усомнитесь в вашей интерпретации. Проведите расследование против своей гипотезы.

3

Проверьте имена, должности. В общем, все имена собственные, которые вы используете.

4

Идите к людям домой. Если история конфликтная, то идите сами и убедите человека, что вы не хотите его уничтожить, вы просто хотите разобраться в проблеме (так должно быть в действительности). В таких случаях звонить и писать на электронку бессмысленно.

5

Проанализируйте отказы от интервью. На каком этапе что-то пошло не так?

6

Берите с собой некоторые бумаги, чтобы заинтересовать чиновника. Если эта бумага относится к вашему «делу» и там есть его фамилия, скорее всего, вы получите комментарий.

7

История сама себя не напишет.

Наверх